Читать онлайн Несерьезная педагогика бесплатно

Несерьезная педагогика

Janusz Korczak

PEDAGOGIKA ŻARTOBLIWA

© И. Е. Адельгейм, перевод, 2014, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

* * *

Рис.0 Несерьезная педагогика

Моменты воспитания

Предварительные замечания

В основе медицины лежит искусство распознавания. Студент, обследуя пациента за пациентом, учится видеть, а подметив симптомы – объяснять их, связывать и делать выводы.

Если педагогика намерена двигаться по пути, проторенному медициной, ей следует выработать воспитательную диагностику, основанную на распознавании симптомов.

Улыбки, слезы, румянец для воспитателя – то же, что температура, кашель, рвота для врача. Любой симптом важен. Все следует записывать и продумывать – отбрасывать случайное, связывать родственное, искать закономерности. Не как требовать и чего требовать от ребенка, не как приказывать и запрещать – а чем он обделен и чем перегружен, в чем нуждается и что может дать.

Интернат и школа – поле для исследований, педагогическая клиника.

Почему один ученик, приходя в класс, всюду сует нос, со всеми болтает и лишь звонок с трудом заставляет его усесться на свое место? А другой сразу идет к своей парте и даже на перемене неохотно ее покидает? Что это за личности, что должна дать им школа и чего может требовать взамен?

Почему один, когда его вызываешь отвечать, идет охотно, с поднятой головой и победной улыбкой, энергично вытирает доску, пишет крупно и размашисто, сильно нажимая на мел? А другой нерешительно встает, откашливается, поправляет одежду, нога за ногу, потупившись, плетется к доске, вытирает ее, только если скажут, и пишет маленькими бледными буковками?..

Кто выбегает на перемене из класса первым, а кто – последним?

Кто часто тянет руку (знает, умеет, хочет ответить), кто – редко, а кто – никогда?

Если на уроке тихо, кто первым поднимает шум, а кто в общем гомоне хранит молчание?

Кто (и почему) занял это, а не другое место на первой или на последней парте, рядом именно с этим одноклассником?

Почему одни возвращаются домой в одиночку, а другие – парами или гурьбой? Кто часто меняет друзей, кто хранит верность?

Почему дети не смеются там, где вроде бы должны, и почему хохочут, когда мы ждем, что они расчувствуются? Сколько раз ученики зевали во время первого и последнего урока? Им неинтересно – почему?

Вместо обид – мол, получилось вопреки нашим справедливым ожиданиям – объективное исследование: почему? Без него нет опыта, нет творчества, движения вперед – нет знания.

Эта брошюра – не образец подобного анализа, она – документ, свидетельство того, как трудно «сфотографировать» словами происходящее и насколько плодотворным может быть комментарий, даже ошибочный, к подмеченному и запечатленному на лету моменту – симптому индивидуальному (воспитанника) или коллективному (группы).

Лучшие педагоги начинают вести дневники, но вскоре бросают, ибо не владеют техникой ведения записей, не приобрели в училище твердой привычки фиксировать свой труд. Слишком требовательные к себе, они утрачивают доверие к собственным силам; слишком многого ожидая от дневника, теряют веру в его ценность.

Одно меня радует, другое печалит, удивляет, беспокоит, сердит, расхолаживает. Что записывать, как записывать?

Не научили. Воспитатель вырос из дневника, который подросток прячет от папы под матрас, но не дорос до летописи, которой можно делиться с коллегой, обсуждать на собраниях и съездах. Может, его и учили записывать чужие лекции и чужие мысли – но не свои.

С какими трудностями и неожиданностями ты столкнулся, какие совершил ошибки, как исправлял их, какие терпел поражения, какие праздновал победы? Каждую неудачу стоит осознать – это поможет другим.

Куда уходят часы твоей жизни, на что ты тратишь запас молодой энергии? Если горел в твоей душе огонь, а с годами потух – не помог ли он что-то разглядеть, выковать?

Опыт – из чего он складывается?

Это уже не для науки, не ради других – ради тебя самого.

Ты ничего не сумеешь дать родине, обществу, будущему, если не трудишься над обогащением собственной души. Только берущий способен отдавать, только взращивающий свой внутренний мир способен помогать расти. В записях – семена, из которых произрастают лес и нива; из капель образуется родник. Вот чем кормлю я, пою, тешу, укрываю от зноя.

Записи дают возможность подвести итоги жизни. Это свидетельство того, что ты не промотал ее зря. Жизнь всегда высвобождает лишь часть сил, позволяет достичь лишь доли того, о чем мечталось. Был молод – не знал, дожил до седин – знаешь, но сил уже недостает. Записи – твоя защитная речь перед совестью: почему так мало, почему не так, как следовало…

Городская школа: первый класс

Запись. Ему нечем писать…

Комментарий. Как быть? Должен ли педагог иметь несколько запасных ручек и одалживать их ученикам? Кто именно часто забывает?

Записывать, сколько раз, но не преувеличивать: «Вечно ты забываешь».

Может быть, утром, перед первым уроком: «Кто что забыл?»

Запись (пятиминутное наблюдение под конец урока арифметики). Болек трет подбородок, тянет себя за ухо, вертит головой, смотрит в окно, ерзает на скамейке, скрещивает руки на груди, раскачивается, меряет ширину стола тетрадкой, потом рукой, листает тетрадку, свешивается со скамейки, замирает, машет рукой, поглаживает скамейку, трясет головой, смотрит в окно (идет снег), грызет ногти, подкладывает под себя руки, трогает ботинок, поправляет, обмахивается тетрадкой, сует руки в карманы, потягивается, нетерпеливо ерзает, потирает руки… «Можно я пойду к доске?»

Учитель: «Пишите!» Схватил ручку, помахал в воздухе, подул и с размаху окунул в чернильницу. Крутится на месте. «Ну пожалуйста, можно я?! Ой-ой-ой!» Хлопает себя по лбу, вскакивает.

Учитель задает сложить 332 и 332. Моментально решает пример – и оглядывается: «А ты сделал?» – и вполголоса: «Быс-с-стро, как ветер-р-р…» – щелкает языком и вздыхает…

Комментарий. Так ребенок защищается, так разряжает накапливающуюся и не находящую выхода энергию, так борется с собой, стараясь не нарушить ход занятий, так просит занять его чем-нибудь, проявляет досаду, набрасывается на орудие труда, так, наконец, в поэтическом сравнении, сам того не сознавая, выражает скрытую тоску – «как ветер-р-р».

Понаблюдай за мучениями подвижного, возбудимого ребенка – как разумно он ведет себя, чтобы, не вызывая неудовольствия учителя, дать выход своей энергии в полу- и четвертьдвижениях, сколько стараний прилагает, пока в конце концов не нарывается на «Сиди спокойно!». И до чего же «повезло» апатичному, сонному ребенку!

Запись. «Тихо!» – сколько раз за урок?

Комментарий. Бывает по-разному: а) окрик учителя «Тихо!» излишен – тишину обеспечивает дисциплина (читай «кулак»); б) возгласы «Тихо!» звучат часто, без внутренней убежденности и эффекта не имеют; в) учитель позволяет шуметь – в ущерб учебе; г) учителю удается договориться с детьми. Итак: полная тишина, относительная тишина…

Что нарушает тишину – вопрос, просьба, замечание, непрошеный ответ, смех, разговор с соседом? Когда и насколько ты это разрешаешь? По настроению? Насколько ты сам это осознаешь? А если осознаешь, следует помочь разобраться в этом детям.

Запись. Неуверенные ответы на простейшие вопросы, слишком краткие ответы.

Комментарий. Редко бывает, чтобы учитель хоть чем-то не дополнил даже правильный ответ ученика: «Побыстрее», «Помедленнее», «Громче», «Повтори», «Хорошо», «Продолжай»…

«Трое девочек…» – «Не трое, а три». Не всегда ученик понимает: он неправильно посчитал или неправильно выразился? Ему кажется – ошибся, плохо ответил.

Невозможно ведь работать (тем более головой), когда кто-то стоит над душой и бубнит – мешает.

Бывает так. Учитель: «Так сколько же у него осталось фунтов?» Ученик: «Пять». Учитель: «Полным предложением». Ученик (гадая): «Шесть». Может, лучше дать ученику закончить, а потом уже поправлять?

Важный вопрос.

Запись. «Колдуний не бывает», – говорит учитель. Тихоня Збышек, подумав, шепчет себе под нос: «Нет, бывают колдуньи…»

Комментарий. Как часто авторитет семьи сталкивается с авторитетом школы! Иногда авторитет детей постарше перевешивает авторитет взрослых.

Запись. Насколько больше шумят дети на переменках после первого, второго, третьего урока – количество драк, ссор, жалоб? Насколько беспокойнее класс, если судить хотя бы по количеству замечаний – коллективных и индивидуальных?

Комментарий. Для ребенка просидеть четыре часа за неудобной, не по росту партой – такая же пытка, как ходить подолгу в неудобной, тесной обуви.

Запись. «Подождите, пока не пишите»; «Быстрее, поторопись, тебя все ждут».

Комментарий. «Быстрее», «не так быстро» – таким образом учитель пытается привести весь класс к общему знаменателю. Увы, ни «быстрее», ни «медленнее» не оправдывают себя, они сбивают с толку детей – повисают в воздухе.

Запись. Учитель: «Ну, сколько получается?» Ученик не знает. Класс подсказывает: «Сорок восемь». Учитель: «Ну так сколько же» Ученик молчит.

Комментарий. Чрезвычайно любопытное явление. Зачем учитель требует уже бесполезного ответа и почему ученик – вполне логично – отказывается его дать? Кто из учеников не любит пользоваться подсказками?

Запись. Учитель: «Какая это книга?» (Он ждет от ученика прилагательных.) Ученик: «С картинками».

Реакция учителя?

Запись. Все уже рисуют, Адась еще только готовится. Звонок: все закончили, он неохотно прерывает работу.

Запись. «Покажи свои рисунки». Смущенная улыбка – медлит, неохотно показывает.

Комментарий. Заметил ли учитель, как рисующий ребенок серьезнеет, как увлеченно старается и как мучительно падает духом?

«Почему ты так нарисовал?» – «Потому что это красиво, мне так придумалось».

Янинка нарисовала что-то вроде раскидистого кактуса – на каждой колючке сидит птичка. «Что это?» – «У нас (в интернате) одна девочка так нарисовала».

Запись. Тому, кто сидит возле двери на балкон, холодно (там дует).

Комментарий. Обстоятельство, рассеивающее внимание. Если в классе холодно, а дети легко одеты – один делается менее подвижным, замирает, другой пытается согреться, часто меняя позу («вертится»).

Запись. Что-то во рту ему мешает, все время проверяет языком, – наверно, качается зуб.

Комментарий. Фактор, рассеивающий внимание.

Запись. Сокровище детского кармана – пенал.

Комментарий. По настоянию учителя в школу перестали приносить мячи, кукол, магниты, увеличительные стекла. Но пенал разрешен.

Содержимое пенала тоже рассеивает внимание. Однако неясно: ребенок не может сосредоточиться, потому что играет с пеналом, или, наоборот, он играет с пеналом, потому что внимание ослабело? И, отдохнув за этой игрой, удовлетворив потребность отвлечься от урока, скорее ли он вернется в рабочее состояние или останется по-прежнему невнимателен? А может, наоборот: не будь пенала, ребенок надолго бы погрузился в бездумную апатию?

Приготовительный и нулевой классы частного пансиона

Запись. Дежурная вытирает доску. Малгося нарочно (назло) пачкает ее мелом. Странно.

Комментарий. Порой нас поражает какое-то действие ребенка. Понятно, если б это сделал Икс, но Игрек-то с какой стати?..

В результате мы вдруг начинаем сомневаться в своей прежней оценке ребенка. В адресованном ему упреке прозвучит: «Ах вот ты как! А я-то думал… значит, ошибся… уж теперь-то я…» – и т. д.

Мы оскорблены и обижены: нас обманули. А ведь это, возможно, случайность: Игрек просто кому-то подражает – решил разок сказать или сделать то, что говорят и делают другие.

Малгося видела, как вчера или неделю назад кто-то изводил дежурную – кто-то, кто ей импонирует, на кого она хочет быть похожа.

Запись. «Девочки, не болтайте, пожалуйста».

Комментарий. Почему такие замечания в школе для «хороших детей» действуют? Наказание вежливым замечанием, нетерпеливым жестом, удивленным взглядом, пожатием плеч… Наказание иронической репликой: не розгой хлестать по ягодицам, но словом задеть самолюбие. «Некрасиво, так не делают».

Резкое замечание – режет.

Быть может, я случайно нащупал важное. Где взращивается эта жуткая зависимость человека от чужого мнения, парализующий страх показаться смешным – вплоть до паранойи: что подумает официант, швейцар в гостинице?

Запись. Не выучил – надо ли его спрашивать?

Комментарий. Ребенок не выучил урок (немецкие слова). Вот бы сфотографировать его поведение! Тупой взгляд, поза, выражающая покорность, бледная улыбка, или злость, бунт в сведенных бровях, или же бормочет, привирая, безмолвно шевелит губами (выучил, но не помнит; выучил, вот сейчас скажет; сам не понимает, почему никак не получается). А учительница продолжает спрашивать. Наблюдать за этой пыткой мучительно.

Запись. Кроме детей опаздывающих стоит поговорить и о приходящих слишком рано – для школы это не меньшее неудобство.

Запись. Кто предпочитает сидеть за первой партой, кто – за последней?

Запись. «Олек, отдай ластик». Отдает, но кладет ластик не на парту, а приятелю на голову. Это же так скучно – просто положить ластик на стол.

Запись. «Снова не знаешь? Я столько раз повторяла. Тебе должно быть стыдно…»

Комментарий. Ну что поделаешь – не знает. Вместо упрека – задаться вопросом: почему?

А вот если бы врач – пациенту: «Стыдись – выпил целую бутылку лекарства, а по-прежнему кашляешь, пульс слабый, стула нет…»

Запись. Входит в класс Владзя, кладет книги – и начинается: подходит к доске, к картинкам на стене, к учительскому столу, снова к доске, к своей парте, к последней парте, повисает на руках в проходе, садится, размахивает ногами.

Входит Янка, подходит к окну – замирает, смотрит. Суета, передвигают парты. Она оборачивается – нетерпеливая морщинка на лбу, никакого участия; потом вдруг бросается к своей парте. (Надо сказать, некоторые ученики привязываются к своему месту, словно узник к камере.)

Запись. Стася: восьмиминутное наблюдение. 1) Побежала к чужой парте. 2) Встала на коленки на свою скамью. 3) Снова к другой парте (шепчется с кем-то). 4) На свое место. 5) Разговаривает с соседкой, та выходит из-за парты, Стася садится на ее место. 6) У учительского стола. 7) Возвращается, в проходе повисает на руках, сильно нагибается. 8) Навалившись на парту, вполголоса разговаривает с двумя одноклассниками. 9) Смех, разговор с пятью одноклассниками. 10) Бегом к четвертой парте с какой-то новостью. 11) Возвращается на место. 12) Возвращается, заглядывает в книжку соседки.

Запись. «Вы не хотите думать, вы невнимательны» (с беспомощным, безнадежным отчаянием).

Комментарий. В этой клетке вместе с детьми заперта и учительница: она принуждает не только их, но и себя, мучая их, мучается сама. Быть может, раньше она пробовала, искала. Если нет – значит не знала, не умела, так сложились обстоятельства. Возможно, ошиблась в выборе профессии. Кто виноват?

Запись. Владзя поднимает руку (мелькает мысль – не записывать, ведь это нарушает мою прежнюю концепцию).

Комментарий. Неохотно записал, что Владзя – легкомысленная, вертушка – хочет ответить. Почему? А вот как раз потому, что я недооцениваю ее как ученицу, а поднятая рука противоречит моему образу, – хотя мне бы обрадоваться этому факту и старательно занести в тетрадку.

Владзя, какой мне удобно ее видеть, должна не поднимать руку, а радоваться, что ее не трогают, не вызывают к доске. В том-то и заключается мое преступление, что я хочу, чтобы она была такой, какой показалась мне сперва. В то время как я обязан узнавать ее такой, какая она есть на самом деле, обязан стремиться заметить как можно больше, проанализировать ее как можно всестороннее. Но я ленив, я хочу, чтобы разобраться во Владзе было просто: прилепил этикетку – и готово. Поднятая рука – факт новый, требующий пересмотра прежних наблюдений, новых мыслительных усилий, более глубокого анализа.

Я нетерпелив – спешу. «Разобравшись» в ней (простой случай), я поспешно перехожу к другим детям, более сложным. Наскоро отделываюсь от пациента поверхностным диагнозом – другие ведь ждут.

Я самолюбив – защищаю свой диагноз, может, именно потому, что поставлен он абы как, сляпан халтурно; я не уверен, и меня охватывает опасение, как бы новые факты не повредили моим походя навешанным ярлыкам, на которые я столь щедр.

Мне неприятно признать, что я полуграмотен, еле-еле – долго, усердно – разбираю буквы симптомов, прежде чем кое-как, сбивчиво, сумею прочитать целое. Сидит во мне чванливый раздутый авторитет, который «этого сопляка» распознаёт с лету, видит насквозь. Живет во мне развращенный халтурщик, чье понимание подлинного долга познания извращено работой в школе. Эта поднятая рука маленькой Владзи – протест живого существа, не позволяющего отделаться от него походя, не соглашающегося носить ярлык, этикетку. Она твердит: «Ты не знаешь меня!»

Что же я знаю о Владзе? Что она непоседлива? Учительница бросила мимоходом: «Лентяйка» – мне понравилось, и я подхватил.

А может, Владзя – не лентяйка. Возможно, следует отказаться от поверхностного диагноза, признать свою ошибку – и получить в награду несколько самокритичных замечаний. Чуткая Владзя, быть может, способна живо на это отреагировать, – быть может, она борется с предубеждением учительницы. Эта поднятая рука может означать: «А вот и знаю, а вот и не такая я, какой вы меня считаете» или же «Когда мне действительно что-то интересно, я учу и хочу отвечать».

Ну а может, она и вправду «лентяйка» – сегодня утром приняла решение исправиться, начать новую жизнь? Может, это результат разговора с матерью, с подругой? Помочь ли Владзе в ее усилиях или просто запомнить и подождать, что будет дальше – завтра, через неделю?

Да, это не замурзанная ручка приготовишки, а вопрос, на который у меня нет ответа.

Запись. Беседа: мышь и т. д. (тут же – крыса, пчела и пр.).

Комментарий. Не существует книги, в которой излагалась бы техника ведения с детьми беседы, разговора (не болтовни).

Мы, быть может, потому не умеем, что нам это кажется совсем простым.

Я храню в памяти чудесные разговоры в летних лагерях, вечерние – в интернате: все через это проходили, каждый воспитатель это знает. Возможно ли подобное в школе?

Мышь; принесли кота, чтобы ловил; рассказ о противостоянии собаки и кошки; крыса на тетиной подушке; однажды в рыбе обнаружили мышь; крысы плавают; в ванне плавали рыбки; бывают золотые рыбки; когда плывешь на корабле, можно увидеть рыб; бывают ядовитые цветы; папу укусила пчела; у бабушки есть ульи.

Тема: хотят говорить несколько человек, все разом. Один рассказывает мне, другой начинает рассказывать соседу – класс распадается на группы. Начинается гомон, словно дали команду «Вольно!» – и пропало дело. А до звонка еще десять минут. Как быть?

Если установить порядок (пускай говорят по очереди), они начинают стесняться: не привыкли, вроде бы нечего сказать.

Как сохранить интереснейший, но совершенно не исследованный язык детского рассказа?

Пример (не из школы – из детского сада) – рассказ пятилетнего Мариуша.

– Где ты видел яблоки?

– Яблоки… я видел яблоки… такие маленькие… деревья большие такие… можно лежать и качаться… там был такой пес… а одно яблоко как упадет… а он лежит, спит… мама идет… я хотел сам пойти… а там еще стул… там пес… ну какой-то пес… как укусит… о-о-острые зубы у него… так он когда спал, тот его укусил… надо пса отлупить за то, что укусил… там тетя… у него такие зубы… я забыл, как его зовут… а, Фокс… укусил и кр-р-ровь… он кость грыз… Фокс, пошел, пошел вон… а он как посмотрит да как укусит… кость бросил и укусил… я кинул этому пёсу яблоко… а тот, когда с дерева сорвал яблоко и бросил далеко… такое твердое яблоко… сладкое, прямо как не знаю что… он только понюхал… а потом пришел солдат… бабах в песика… бабах… такой красивый… красивый… красивый…

Я записал сколько сумел, не прибегая к стенографии.

Сравните «о-о-острые», «кр-р-ровь» Мариуша с «ветер-р-р» Болека.

Хелька

Место наблюдения – детский сад. Большая комната, в углу – рояль. Вдоль стен – плетеные креслица и столики. Посреди комнаты – шесть столиков, вокруг каждого – по четыре креслица. Возле двери – шкаф с игрушками и пособиями Монтессори. Дети: Хелька – три с половиной года, Юрек и Крыся – тоже трехлетние, Ханя – пять лет, Нини – шесть лет. Период наблюдения – два дня по два-три часа.

Хелька самолюбива, привыкла к восторгам окружающих, кокетливо демонстрирует ум и обаяние; они со старшим братом – очаровательная пара здоровых, живых детей, притягивающих взгляды и сердца.

С Юреком я познакомился раньше, в домашних условиях; может, это пока еще и не законченный тиран, но все же я невольно воспринимаю его предубежденно, на основании собственного впечатления-диагноза; репутация у него уже подмочена – замахнулся на мать кнутом, скандалил, петушился.

Крыся – тут мешает медицина. У таких детей мне не нравится корь и коклюш. Есть в них что-то мечтательное, меланхолическое, какие-то печальные предчувствия; они изящны, серьезны, сосредоточенны и вызывают тревожную нежность и уважение. Обычно я прописываю таким рыбий жир и целу́ю ручку.

Ханя – как ее описать? Сообразительна, немало повидала, ее на кривой козе не объедешь, та еще штучка. Знает, что и до какой степени дозволено. Я бы сказал, что она лишена обаяния, но, пожалуй, это неуместно: вырастет, скорее всего, толковым человеком.

Нини охарактеризовать трудно. Я замечаю в ней склонность к детской конспирации, которая вызывает настороженность. Она предпочитает проводить время со своим братом-ровесником и с детьми помладше.

Наблюдения я начал без программы, без плана, экспромтом – вот так: чем малыши заняты?

Первая моя запись – карандашом:

Хелька (глядя на картинку):

– У нее (у собаки) красный язык. Почему?

Нини:

– Потому что это собачка.

– А у собачек бывает красный язык? Иногда?

(Рассказ Хельки о собаке, которая лаяла, хотя «мы ее не трогали».)

Крыся играет в мяч.

Нини:

– О, Крыся тоже играет. Одной рукой.

Что ребенок, глядя на картинку, станет рассматривать по отдельности хвост, уши, язык и зубы – детали, на которые взрослый не обратит внимания, – я могу понять. Мы не воспринимаем это всерьез, картинки ведь детские, – но, приходя в музей, поступаем точно так же. Удивляясь наблюдательности детей, мы, по сути, недооцениваем их, удивляемся тому, что они – люди, а не куклы.

На мой взгляд, вопрос Хельки, почему у собачек красный язык, означал, что она готова разговаривать с Нини о чем угодно: на иерархической лестнице та стоит выше нее (трехлетняя Хелька – и запросто разговаривает – болтает – с шестилетней девочкой). Ключом для меня явилось слово «иногда», которое здесь ни к селу ни к городу. Так, бывает, человек простой в разговоре с кем-то более образованным вставляет ученое слово – просто чтобы показать, что он тоже не лыком шит.

Фраза, что Крыся играет, причем «тоже», означает удивление Нини: она впервые видит Крысю за игрой.

Нини про мячик:

– Я одной рукой – а ты так умеешь?

X. (быстро):

– Нет.

– Я даже вверх умею.

Крыся меняется мячиками – отдает хороший, берет плохой.

Нини:

– Э-э, не будем больше меняться, ладно?

Крыся сжимает старый мячик, выпуская из него воздух.

Здесь я запечатлел два момента. Благородную искренность Хельки я отмечал уже неоднократно. Если она и соврет, то из самолюбия. Соврет, защищая свое достоинство. Ей обидно признаться, что она не умеет одной рукой, поэтому она поспешно сообщает об этом – явно желая сменить тему.

Второй момент касается Нини. Крыся отдает хороший мячик в обмен на плохой. Нини хватает мяч и смеется – вот-вот скажет: «Дурочка, этот мячик дырявый, никуда не годный – он не прыгает». И вдруг соображает: лучше промолчать, ведь ей это выгодно. И – быстро: «Не будем больше меняться».

Излишняя предосторожность: Крыся довольна обменом – экспериментирует с дырявым мячиком, играть больше не хочет.

Как Хелька не соврала, торопливо пробормотав, что не умеет ловить мячик одной рукой, так и Нини, в сущности, не обманула Крысю. Такими расплывчатыми часто бывают границы человеческих недостатков (достоинств), поступков, преступлений.

На полу кубики.

Нини:

– Я буду для вас корабль строить… печку… да, печку… печку на корабле.

X.:

– А ты можешь такой корабль построить?

Нини (не глядя):

– Могу.

Крыся и Хелька – поезд.

Шестилетняя Нини, играя с малышами, смотрит на них свысока. Она строит не для себя – для них. Хелька не может с этим смириться, не желает признать авторитет Нини – задает бестактный вопрос, получает пренебрежительный ответ.

Умеет ли Нини строить так, как Хелька? Нини даже не смотрит: ясное дело, умеет.

Нини рассказывает сказку о гадюках.

– Смешной ведь конец?

Хелька:

– Нет.

Дописываю по памяти. Нини борется за свой авторитет – рассказывает сказку о гадюках. Хелька не знает, что такое гадюка, сказка ее не заинтересовала. Нини предчувствует поражение, задает неосторожный вопрос, получает обидный ответ. Тут я (впрочем, напрасно) задаю Нини несколько вопросов о гадюках. «Гадюка – она как нитка и может съесть двести человек». Хелька мрачно смотрит на Нини: отношения напряженные, атмосфера накаляется. Случайная встреча двух таких разных личностей: неискренний разговор, вынужденный контакт; потом разойдутся, недовольные друг другом.

Кубики – долго – замок.

X.:

Вы умеете так строить? Красиво?

Нини – 22.

Крыся – 0.

Хелька – 14.

Снова строят. За короткое время Нини произносит двадцать два слова, Хелька – четырнадцать, Крыся – ни одного. Замечу, что в десять с лишним минут непринужденной игры поместились 1) картинки, 2) мяч, 3) кубики, 4) сказка, 5) кубики.

Эмуляция зависти.

Хелька, все настойчивее:

– Красиво, а ты так умеешь?

Разваливает домик Нини.

– Сама буду строить.

Нини:

– Я для Крыси буду строить.

(Шепчет Крысе на ухо.)

Крыся оборачивается, разваливает домик Хельки.

[Пробел в записях.]

Я забыл сказать, что строят они на полу.

Это борьба за Крысю, за этого хоть и маленького, но спокойного, молчаливого, серьезного человека, который, когда берет мяч, всех удивляет.

Затаив дыхание слежу за развитием драмы. Хелька страдает, ее терзает обида, она сердится на Нини, хочет добиться расположения Крыси, однако догадывается, что старания ее напрасны: Крыся наблюдает, как Нини строит.

Месть. Хелька разрушает домик Нини. Нини в ответ презрительно молчит: не пристало ей выяснять отношения со слабым противником; она только подчеркивает, что Крыся принадлежит ей.

Как много тут не записано! Дополняю по памяти: после вызывающего поступка Хельки Крыся слегка придвигается к Нини, спокойно встречает возмущенный взгляд Хельки, отворачивается к Нини. Это продолжается десятую, сотую долю секунды: Нини командует, Крысина рука быстро сметает постройку Хельки. Хелька молчит: понимает, что сама виновата, чувствует свою беспомощность перед Крысей.

Пробелы в моих записях показывают, как сильно затронула меня эта сцена. Чего тут только нет, каких человеческих проявлений! Не помню столь сильных чувств со времен моих наблюдений за младенцами.

Хелька нашла общий язык с Нини (как?).

Не знаю. Не помню. Я упустил целый ряд интересных моментов. И не слишком доверяю записям, в которых отсутствуют пробелы и искренние признания в том, что наблюдатель не помнит, не заметил, забыл.

Подходит Ханя – к Нини.

Юрек садится на стульчик Хельки.

Хелька смотрит долгим взглядом (я жду) – ничего!

Ханя берет кубик из домика Хельки.

Хелька смотрит долгим взглядом:

– Ханя, пожалуйста, не бери мои кубики.

Ханя продолжает забирать кубики. Хелька бьет ее кубиком по голове.

Хелька судорожно хватает последний и отдает Юреку:

– На-на-на.

Юрек мне:

– Этой девочке нечего строить. Она не будет строить.

Я:

– Что? (Грубо, жестким голосом.)

– Она все у нее забрала.

Хелька смотрит на Юрека (Юрек – на Хельку).

– Она… та послушная девочка.

Ханя отдает Хельке восемь кубиков, Юрек добавляет свой, девятый.

Ханя, увлекшись, добавляет еще.

– Я ей все уже отдала, Юрек, все уже ей отдала.

(У меня слезы на глазах.)

Начинаю со своего «Что?» – единственного мною произнесенного слова, жесткого, чужого – и по духу, и по звучанию – всему происходящему. Дети друг друга понимали, я притворялся, что не понимаю; клетки моего мозга, голосовые связки, весь я со всем своим, таким богатым, прошлым – все было воплощением грязи и фальши рядом с чудесной мистерией звуков, легких, серебряных тонов. Нет здесь места научным рассуждениям, есть настроение, есть сокровенная беседа чувств, которых не должна касаться наука. Размышлять я буду, но этим только врежу́ себе…

Юрек уселся в креслице Хельки, за ее столик. Хелька смотрит на Юрека. Она не думает, нет, – она лишь чувствует. Сожалеет о долгих минутах, когда сидела за этим столиком одна, вдали от детей, наблюдая за ними. Но все это уже прошло и не вернется. Она покинула свое тихое гнездышко. Сколько пришлось перетерпеть! – но и это позади. Теперь там сидит Юрек, тот самый Юрек, который толкнул ее на днях. Хелька его прощает, уступает ему свою тихую гавань, свое убежище. Ей жаль того, что больше не вернется.

Они отнимают у нее кубики: Хелька робко возражает, зная, что жизнь жестока и все напрасно, но бежать не хочет. Здесь важны не слова, а тихий и грустный голос, выражение лица, поза. Никакой актрисе не удалось бы так убедительно молить о помощи, пощаде и сострадании. До чего же гениальна природа, которая способна превратить трехлетнего ребенка в олицетворение просьбы. А слова? Такие прямодушные: «Ханя, пожалуйста, не бери мои кубики».

Ханя-жизнь не знает жалости – хватает кубики. Последним оставшимся кубиком Хелька бьет Ханю по голове. Боится, что та даст ей сдачи. Обратите внимание на драматические ноты в троекратном «На-на-на!», когда она сует кубик Юреку. Так умирающий знаменосец отдает знамя случайному солдату – лишь бы уберечь от рук врага.

Юрек, пассивный свидетель этой сцены, взывает ко мне – охрипшим от переизбытка чувств голосом. Он вступается за девочку, у которой отобрали все, которую обидели, а он, держа ее последний кубик, пребывает в полной растерянности. Обращаясь ко мне, Юрек дает понять Хельке, что сочувствует ей, поддерживает ее и осуждает Ханю.

Ханя поняла. Получив кубиком по голове, она только легонько потирает ушибленное место – и даже не помышляет о том, чтобы дать сдачи. Чувствует себя виноватой – возвращает кубики, отдает больше, чем взяла, и извиняется перед Юреком.

В записи я предпочел опустить жесты, движения (да и попробуй их передать), записывая только слова, чудесные в своей простоте и с такой выразительностью повторяемые.

Хелька трижды повторяет «на», отдавая Юреку кубик, Юрек дважды повторяет, что Хелька теперь не может строить, Ханя дважды – что отдала кубики. Мне кажется, автор и актер достигают большего драматизма повторением одного возгласа, нежели длинной тирадой. «Мама, мама!», «У меня нет дочери, больше нет дочери!», «Я невиновна, абсолютно невиновна!» – это способно произвести сильное впечатление. Думаю, стоит обратить особое внимание на повторы в детской речи. Они наверняка очень часты.

Сцена эта порождает во мне множество мыслей.

1) В мире чувств дети гораздо богаче нас – они думают чувствами.

2) Если даже описывая эту сцену, я совершаю над собой насилие, чем было бы мое вмешательство? «Ханя, отбирать нехорошо – отдай», «Хелька, драться нехорошо – извинись»…

3) Какая же замечательная школа жизни для детей – наш детский сад!

Хелька:

– Ты умеешь так строить?

Нини:

– Мы с тобой не разговариваем.

Юрек хочет взять, Хелька его отталкивает, Юрек не протестует.

Хелька:

– Я вам дам (кубики).

Нини:

– Не надо… не надо.

Ханя:

– Я красивый замок построила.

Хелька:

– Некрасивый, некрасивый!

[Пробел]

Хелька:

– Ты умеешь так строить?

Молчание.

– (?) без тебя обойдемся.

Хелька мне:

– Я красиво построила?

Я:

– Красиво.

Хелька:

– А вы умеете?

Я:

– Умею.

Лишь теперь, отвергнутая, униженная, она обратила на меня внимание, заговорила. Бедняжка!

Хане болтливость Нини отчасти импонирует, отчасти докучает.

Хелька поправляет сдувшийся мячик:

– Вот как надо – видите?

Юреку:

– Дай мне коробку.

Юрек – защитное движение[1].

Хелька гладит его по лицу. Он не дает, отходит. Хелька грубо отнимает, убегает, садится рядом со мной.

[Пробел]

Хелька:

– Ты умеешь так строить?

Юрек:

– Нет. Бзз… взз… взз… вззы… бззззы…

Наконец-то… Но в какой карикатурной форме – я бы не удивился, если б она вздохнула.

Эти записи выдают усталость. Я продолжаю их вести, потому что понимаю ценность такого дневника, но я устал, бесконечно устал, а потому халтурю. Прокомментирую последнюю сцену (уже не доверяю памяти): Хелька, которой так хотелось услышать, что они не умеют того, что умеет она, наконец-то достигла своей цели. Юрек не умеет, Юреку обидно признаться, что он не умеет, так что «бзз-взз-взз» – пренебрежительная реакция на вопрос, попытка сменить тему. Точно так же недавно поступила сама Хелька.

Воспитательница:

– À sa place![2]

Хелька – Нини:

– Что такое «пляс»?

Хелька обращается к Нини, а не ко мне.

Молитва: участвуют Ханя и Крыся. Хелька, подавленная, после молитвы – решительно – Юреку:

– Это мое место, мое!

Юрек уступает, пересаживается.

После круга[3] Ханя сгоняет Юрека с его креслица, тот послушно пересаживается на другое.

Хелька на своем месте колотит ногами по столику, стучит столиком, хлопает по столику ладошкой.

[Пробел]

У Хельки кубики; она вынимает один, со стуком кладет на стол (движения вялые), подпирает голову руками. Начинает строить – ворота замка, как у Хани; не получается; треугольная верхушка падает с основания снова и снова – в третий раз, в четвертый. Хелька убирает кубики обратно в коробку.

Пробелы – свидетельство моего поражения. Я всего на миг отвернулся, оставил ее возбужденной, одинокой. И нашел расстроенной, несчастной. А на столике уже коробка с кубиками; когда она вынула ее из шкафа, как? Ничего не знаю. Устал и проглядел.

Перечитал записи. Плохо. Мне-то понятно, но читатель разберется, лишь внимательно прочитав текст несколько раз. Таких читателей будет мало. Нужно писать проще – доступнее. На второй день решаю действовать по-новому, иначе. Сначала все записи подряд, затем изложение хода событий, образующих сюжет, и в самом конце – комментарии.

Вот план для студента педагогического училища.

1. Характеристика наблюдаемого ребенка.

2. Условия наблюдения:

а) место наблюдения – описание и план;

б) о себе: в который раз проводит наблюдение, откуда знаком с ребенком, что о нем знает, слышал, подметил, запомнил, прежде чем начал наблюдать;

в) собственное психическое состояние – охотно ли взялся за наблюдение, целенаправленно или случайно занялся этим, здоров ли, в добром ли расположении духа и т. д.

3. Записи in crudo[4] – с пометками «пробел» (в наблюдении). Знак вопроса в скобках, если не удалось расшифровать запись. Важно: сохранить сокращения.

4. Ход событий в кратком изложении.

5. Комментарии к записям.

6. Личное – собственные переживания и размышления.

Мне кажется, что этого плана, пусть не вполне осознанно, я в общем и придерживался. Это напоминает отчасти рассказ о спектакле, отчасти – сочинение о классической драме. Туманность моего повествования объясняется тем, что, читая сочинение о драме Шекспира или Софокла, я имею представление о Гамлете или Антигоне, мой же читатель не знаком ни с героиней – Хелькой, ни с самой пьесой.

Записи первого дня я оставляю в таком виде, в каком их сделал, как неудачный образец, плохой пример. Не уверен, что второй день окажется лучше.

(NB. Пишу я не в день наблюдения, а спустя четыре дня: наблюдения вторника комментирую в субботу, и это сбивает с толку.)

Второй день наблюдения

Записи:

Хелька даже не взглянула на свой столик.

Крыся играет с Маней.

Хелька пытается заговорить со Стасей – никакой реакции.

Хелька пытается заговорить с Янеком – долго.

Хелька зевает.

Хелька и Вика:

– Мне восемь лет.

– Владеку тоже восемь лет.

Вика идет проверять, Хелька сомневается.

X.:

– Владек, тебе сколько лет?

Владек:

– Семь с половиной.

Крыся за столиком старших. Хелька наблюдает за ней.

Молитва, круг. Хелька громко, вызывающе:

– Ой, халат! Мамочка сказала халат…

Бежит. Опрокидывает скамейку.

Громко – воспитательнице:

– Перевернулась.

Мне:

– Рукава вывернулись.

Некрасивая. В следующее мгновение – очаровательная. Полностью погрузилась в свое занятие – пытается застегнуть сзади пуговку халата.

– Пожалуйста…

Хочу помочь, но:

– Я сама, сама…

Тянет вперед и пальцем раздвигает края петельки.

– Пожалуйста, застегните.

Протягиваю руку – отодвигается. Снова пробует; последнее усилие, как бывает у взрослых, – а вдруг в последний момент удастся; последняя попытка.

[Пробел]

Застегиваю:

– Попробуй расстегнуть, это легче.

Не хочет. К столику с буквами – к Крысе.

Учится уважать реальные достижения.

Хелька – буквы – мечты о величии.

Я за столиком; она обращается к пани Н.

Копается в буквах:

– Правильно?

– Нет!

(До чего же все-таки деморализуют детей восторги взрослых!)

Мне:

– Правда ведь, вот так надо складывать?

– Нет.

– Ну посмотрите!

– Нет.

Перекладывает одну букву.

– Посмотрите!

– Неправильно.

Не хочет, чтобы я ей показывал.

Я бросаю оскорбительную реплику (потому что сержусь на нее):

– Ты еще маленькая.

Отходит – показывает пани Н., что столик сломан, потом куклу:

– Правда она некрасиво одета?

Перечисляет, во что кукла одета.

– А у меня что-то есть в кармане. Вот что у меня есть?

– Не знаю, откуда я могу знать. А ты знаешь, что у меня есть?

– А вот и знаю. (Заглядывает.)

Буквы:

– Ну пожалуйста, посмотрите (пани Н.), – правильно?

– Нет.

(Не хочет смириться с тем, что это работа.)

Пани Н. показывает, как складывать, – Хелька не смотрит: ей хочется очаровывать, царить, а не трудиться.

Спрашивает меня:

– А теперь?

– Нет!

Снова к сломанному столику, показывает Янеку. Беседа с пани Н.

Книжка с картинками; разглядывая, напевает одну из песенок детского сада – «Полишинель».

– Вы можете кота нарисовать? А я могу.

(Дома умеет то, чего «не умеют» взрослые.)

Разговаривает с Тадеком, что-то ему запрещает.

Скучает.

– Возьми кубики, строй домики, как Ханя.

– Как Кры-ы-ыся?

– Нет, как Ханя.

– Не хочу. Это просто. А вы можете халат пошить?

– Нет.

– А я могу.

– Ты даже застегнуть не можешь.

– Могу.

– Нет.

– Могу. (Дразним друг дружку.)

– А вы можете коляску нарисовать?

– Нет.

– А я могу.

– А кота?

– Могу.

Даю ей карандаш, бумагу:

– Нарисуй.

– А я умею карандаш рисовать.

Рисует утку (как рисуют трехлетки). Сдержанно, без лишних восторгов, признаю, что получилось хорошо.

– А вы можете?

– Да.

Смотрит удивленно, рисует.

– Ну что это?

– Не знаю.

– Ну что это, у кого столько ногов?

Я рисую утку.

– Дайте бумагу, я мисочку нарисую.

– Рисуй на этой.

– У-у-у… – но рисует.

Вместо мисочки – девочка с корзинкой.

– Ты хотела мисочку нарисовать.

– А красивая мисочка?

– Спроси Крысю.

Разговор Крыси с Хелькой – короткий.

– Что Крыся сказала?

– «А это хорошая корзинка?» – «Плохая».

Я рисую:

– Твоя лучше или моя?

Пальцем:

– Эта. (Показывает на мою.)

Мне ее жалко:

1) восхищение;

2) неприязнь, гнев;

3) сочувствие.

Я объединяюсь с Хелькой против Крыси. Хелькой восхищаются, Крысю обожают. Крыся старается быть первой на круге. Хелька хочет взять свое сразу, наскоком. Крыся ждет, пока само придет. Крыси:

1) пассивные, не расходуют энергию;

2) тихой сапой всюду проникнут, высмотрят, у кого что лучше получается, – долго лишь наблюдают;

3) побеждают без борьбы – внезапным рывком, одним махом.

Хочу помочь Хельке – научить.

– Дай мелок.

Она не знает где. Знает Крыся – приносит.

Рисую на доске домик. Хелька тоже пытается – плохо. Пририсовывает к моему домику окна. Мимо проходит Ляля.

Хелька:

– Вот, смотри – красиво?

Ляля:

– Красиво ты рисуешь.

X.:

– Вот, видишь – окна.

Хелька понимает, что произошло недоразумение, ей стыдно.

Деревья рисует – не хочет вытирать тряпочкой, вытирает обрывком бумаги. Стирает рукой, смотрит на меня, улыбается упрямо.

X.:

– Пожалуйста, нарисуйте что-нибудь.

Я рисую человека – она дорисовывает ему пальцы, исправляет.

Просит нарисовать еще что-нибудь. Рисую птицу.

X.:

– Это птица или жаворонок. (Ждет моих восторгов по поводу нового слова.)

Отхожу на минутку к Крысе – та клеит.

Хелька за мной – оттаскивает от Крыси (ревность).

Теряет мелок, долго ищет – находит.

Мелок упал, сломался. Удивленный взгляд; пишет на доске обломком, специально снова бросает на пол и смотрит (экспериментирует).

Хочет, чтобы я нарисовал еще.

Рисую цветок. Она дорисовывает.

– Что это?

– Очки.

– Зачем?

– Чтобы лучше видеть.

– А это зачем?

– Это чтобы держалось.

– Можно гвоздиками.

– Гвоздиками будет больно.

Снимаю очки, показываю. Она мажет меня мелом.

– Ты меня испачкаешь, Хелька.

– А это новая одежда?

– Нет, старая.

– А у меня новая. Зося сшила.

– А кто такая Зося?

– Человек – с головой, с руками, со лбом…

– А почему усы на лице? – через минуту.

Выясняем, что папа бреется. А я не могу – не на что. Она советует сделать из фольги или из бумаги. Вырезаю под ее руководством из бумаги. На листке остаются две дырки. Хелька прикладывает листок к лицу, пугает. (Ждет моего: «Ой, страшно, ой, боюсь!») Я молчу.

– Страшно?

– Нет.

Даю ей зеркальце, чтобы посмотрела: страшно?

Спрашиваю Крысю, страшно ли.

– Нет.

Хелька рисует что-то на маске, чтобы получилось страшно.

– Теперь страшно?

– Нет.

Она гримасничает.

– А теперь?

– Нет.

Я:

– А что, кто-нибудь этого пугался?

Не отвечает. Примеряет маску мне, пытается примерить Крысе.

Завтрак. X. громко:

– А я уже знаю, где моя бутылочка! (С молоком.)

NB. Крыся вместо «к» произносит «т», – может, этот дефект речи и делает ее немногословной, застенчивой; воспитатель должен о таких вещах помнить, предотвращать последствия.

(Не Хельку я два дня наблюдал, а законы природы, человека.)

В детском саду только две малышки – Хелька и Крыся. По нашему настоянию – «играйте вместе» – им приходится играть, но, если их не трогать, тянутся, скорее, к старшим: это для них нечто большее, чем просто игра. Маня больше всего любит разговаривать, опекать малышей; Крыся это замечает, Маню тоже, очевидно, привлекает немногословная, спокойная, серьезная Крыся. Хелька пока в поисках.

Подходит к Стасе – плохой выбор, к Янеку – удачно: тот всего неделю в саду, еще не освоился, стесняется, мало кого знает. Это уравнивает их, несмотря на разницу в возрасте; они разговаривают. Но Хелька нетерпелива. Пристает к Вике – неловко: сообщает, сколько лет брату, но не уверена, что правильно сказала (восемь), и смущается.

У Хельки любое непосредственное чувство, всякий порыв сковывается и тормозится опасением показаться смешной. Поэтому она не участвует в молитве, в круге, в зарядке. Страдает, но боится – не может преодолеть. Пока дети маршируют под звуки рояля, она, желая обратить на себя внимание, подчеркнуто громко говорит про халат – и переворачивает скамейку: позор! Сообщает об этом удивленным тоном, с притворным смехом и, поскорее сменив тему, говорит мне, что рукава халата вывернулись наизнанку. Поправляет рукава, надевает халат; не может застегнуть. Я хочу ей помочь – отказывается. Думает, что все дело в слишком узкой дырочке (халат застегивается сзади). Сама просит помочь, но в последний момент внезапно отстраняется и пробует еще раз. Снова просит помочь, но пуговицу не отпускает – еще попытка.

Так часто бывает не только с малышами, но и с детьми постарше, и со взрослыми. Когда я студентом работал в больнице, то наблюдал такую сцену: практикант должен вырвать пациенту зуб, у него не получается. Зовет врача, тот подходит. Но студент не отдает клещи, пытается еще разок – зуб ломается.

Буквы азбуки лежат каждая в своей ячейке, как литеры в типографской кассе. Утром все разбросано; складывают их дети, не знающие букв: подобное к подобному. Крыся знает буквы, Хелька хочет сделать вид, что работает. Я догадываюсь: дома начеркает что-то на бумаге и говорит, что написала, а поскольку взрослые это подтверждают – верит, что умеет писать.

Если трехлетнему ребенку кажется, что читать (бормотать под нос), рисовать, писать легко, то неудивительно, что шестилетнему будет неохота прилагать усилия. Хелька настойчиво, сердито добивается, чтобы признали: она правильно сложила буквы; не хочет, чтобы ей объясняли, показывали, помогали. Хочет сама! По ее постоянным вопросам: «А вы умеете?», «А ты умеешь?» – легко догадаться, что дома взрослые притворяются, будто не умеют того, что умеет она.

Сколько раз я это видел – в самых разных вариантах. Трехлетка спрыгивает со ступеньки: «Я умею»; дядя-весельчак притворяется, что не умеет, боится, падает, паясничает; ребенок смеется, толкает его, упрямо подначивает – нехорошая игра, насмешка, фальшь. Трехлетка накалякал что-то на бумажке: «Это лошадка». Дядя потрясен: какая красивая, он бы так не смог; пытается нарисовать, берет карандаш, рисует не тем концом, потом роняет карандаш, бумагу. Ребенок объясняет, как надо, теряет терпение, иногда шлепает дядю.

Если бы дядюшка-весельчак знал, что ребенок смеется от возбуждения – знает, что игра закончится качанием на коленях, объятиями, поцелуями, а другой ребенок по той же причине сердится и раздражается; если бы он заметил сходство возбужденного смеха и радостного блеска в глазах первого малыша и удивленно-гневного взгляда второго с разнузданностью девки в кабинете и сопротивлением барышни в будуаре, – возможно, впредь был бы осторожнее. Когда так ведут себя няни, – возможно, они научились этому как раз от дядюшек-весельчаков; ведь не из деревни же, не из избы они это вынесли – в деревне, я видел, к ребенку относятся серьезно, уважительно.

Гнев, выплеснувшийся в оскорбительной для Хельки реплике «Ты еще маленькая», был явно адресован, скорее, дядям-весельчакам (да и тетям), которые не в состоянии воспринимать красивого двухлетнего малыша без полуосознанной или неосознанной мысли о том, какая пикантная вырастет из него штучка. Так попадает зараза в детскую, так калечат маленьких детей, искривленные души которых потом, в детском саду, болезненно выправляются, однако доверие к взрослым и привязанность к дому утрачены навсегда.

«Нет», «А вот и нет», «А вот и знаю», «А вот и умею» – это тоже из репертуара дядей-весельчаков. Дядя говорит: «А я тебя у мамы куплю», «У тебя глазки некрасивые» – о, их изобретательность не знает границ! Ребенок говорит: «Неправда, а вот и нет; мамочка, правда ведь нет?» – «А вот и да!» – «А вот и нет!» Называется это кокетством. Одни дети терпеть не могут, а другие любят эти шутки, когда злость, неприязнь, страх образуют пряный коктейль эмоций.

Хелька обещает нарисовать мисочку, но понимает, что получается совершенно непохоже, поэтому пускай это будет «девочка с корзинкой»: взрослые такие глупые, что всему поверят. Два раза меняет тему неприятного для нее разговора. Честно признает, что у меня корзинка получилась лучше, но, когда Ляля нарисованный мною на доске домик принимает за Хелькин, не решается объяснить, что вышло недоразумение…

Эпизод с мелком интересный. Хелька не ожидала, что мелок, упав, сломается. Когда падает стакан, он разбивается, а карандаш ломается – ими больше нельзя пользоваться. Мелок тоже сломался. Хелька осторожно пробует: им можно писать, как раньше. Бросает еще раз: что будет? Теперь она знает – и будет знать всю жизнь. (Несколько дней назад другая девочка пробовала писать мокрым мелком.)

Каждый из нас в свое время задавался вопросом, куда девается брошенный в чай сахар. Если нам объясняли, что он «растворяется», то к непонятному явлению прибавлялось непонятное слово. Лишь эксперименты с сахаром, солью что-то потихоньку проясняли; я помню, как выставлял соленую воду на солнце, чтобы увидеть, образуется ли в бутылке снова сухая соль, но не дождался – и ответа так и не получил. Ребенок любит сам размешивать сахар ложечкой, но мамы не разрешают – стакан в этих случаях часто переворачивается.

Разговор об очках. Тут не только стеклышки, через которые лучше видно, но и железки – зачем? Если стекла не держатся, можно прибить гвоздиками. Отвечаю, что нельзя, но она не смеется. Стеклышки, через которые лучше видно, приспосабливали к глазам по-разному – монокль, бинокль, лорнет; не так-то просто оказалось придумать цеплять проволоку за уши. Трехлетней Хельке неведомо то, что коллективными усилиями изобретали на протяжении столетий ученые люди, – и это не смешно. А вот что я на сороковом году жизни, только после вопроса Хельки, впервые об этом задумался – позор.

Иронизируя над ребенком, который чего-то не знает, ты убиваешь в нем желание узнать. Кто признается, что не читал «Фауста», не видел Рубенса, не знает, кем был Песталоцци?[5] И мы читаем для приличия, смотрим для приличия, все наши знания поверхностны: цивилизацию создают личности, политику делают партии, а основная масса народа – дурни, которыми манипулируют: умрут, но не признаются, что не знают, лишь бы не выглядеть смешно. Смеяться над трехлетним ребенком, предлагающим прибить стеклышки к глазам гвоздиками, – предательство и бесстыдство.

Хелька не знает, как держатся очки, но у нее новое платьице. Вот к чему мы в конце концов пришли.

Разговор о деньгах – золотых и бумажных; обрывки подслушанных житейских разговоров. Я по Хелькиной указке прорезаю в листе бумаги две дырки (деньги). Хелька замечает сходство листка с маской, которой добрый дядя имеет обыкновение пугать детей. Запутавшись в теме финансов, хочет выйти из положения, не обнаружив своей неосведомленности. Прикладывает к лицу «маску» и пытается пугать меня и Крысю. Не получается. Наверное, маска плохая – надо скорчить рожу. Не помогает.

Мне кажется, что Хелька начинает понимать: домашние шутят, играют, притворяются, лгут; все совсем не так, как ей казалось. Ей и странно, и притягательно это новое – настоящая жизнь, требующая усилий и борьбы, где ценятся заслуги, а не обаяние, где больше равнодушных взглядов, чем улыбок, больше ловушек, чем спасителей. Домашние не помогают ей, а мешают.

Получилось не так, как я хотел. Я хотел дать студенту педагогического училища образец: как записывать наблюдения и комментировать их. А в результате написал образец для себя самого: как от подмеченного мелкого факта, от детского вопроса переходить к разнообразным проблемам общего характера. Это доказывает, как ограничивают независимое мышление любые рамки, планы, образчики.

Стефан

Мне всегда казалось, что серьезным препятствием на пути разумного воспитания конкретного ребенка оказывается не всегда осознаваемая, но неизменно присутствующая мысль: «Не стоит». Имея сотню воспитанников, я обременен обостренным чувством ответственности, ведь каждое мое слово отзывается в сотне умов, за каждым движением следят сто пар внимательных глаз; если мне удается растрогать или убедить, побудить к действию, мои любовь, вера, энергия возрастают стократно; сколько бы детей ни подвело, хоть кто-нибудь – не сегодня, так завтра – непременно докажет, что понял меня, прочувствовал, что мы вместе.

Воспитывая сотню детей, не знаешь одиночества и не боишься полного поражения. Если же я отдаю часы, дни, месяцы своей жизни одному ребенку, то что имею в итоге? Ценой одной моей жизни я строю тоже всего одну жизнь. Отказывая себе, питаю лишь одного. Мне легче побороть досаду, усталость, плохое самочувствие, начать рассказывать, если меня слушает сотня ребят.

Сталкиваясь с воспитательницами, которые ради одного-двух детей оставили коллектив – иными словами, предпочли место частного педагога работе в приюте или интернате, – я полагал, что ими движет не любовь к своей профессии, а стремление к выгоде, к труду более комфортному и необременительному.

Всего две недели я провел с одиннадцатилетним Стефаном – и убедился, что наблюдение за одним ребенком дает не менее богатый материал, приносит не меньше забот и радостей, чем работа с группой детей. В этом одном ребенке ты замечаешь намного больше, тоньше чувствуешь и глубже продумываешь каждый факт.

Мне кажется, воспитатель, уставший от большого коллектива, вправе – а быть может, даже обязан – применить «севооборот»: на некоторое время уйти от толпы в тишину, чтобы затем вновь вернуться к работе с группой. Насколько я знаю, такой традиции нет: одни педагоги специализируются на индивидуальном, другие – на групповом обучении и воспитании.

Эти записи имеют форму дневника – так я их вел и в таком виде оставляю. Они могут представлять ценность как документ – несмотря на необычные условия, время и место.

NB. Я был тогда ординатором полевого госпиталя. Во время затишья я взял к себе мальчика из приюта; он хотел учиться ремеслу, а при госпитале имелась столярно-плотницкая мастерская. Мы провели вместе всего две недели: я заболел и уехал, мальчик еще какое-то время оставался при госпитале, потом начались военные действия, и денщик отвез его обратно в приют.

Четверг, 8.3.1917

Он у меня уже четвертый день. Я хотел сразу начать записывать. К сожалению, с дневниками всегда так: когда есть что записать, нет времени. Это многих расхолаживает. Мне жаль удивительных чувств, что остались незапечатленными. Я уже привык к присутствию мальчика.

Его зовут Стефан. Мать умерла, когда ему было семь лет, имени ее Стефан не помнит. Отец на войне или в плену, а может, убит. Семнадцатилетний брат – в Тернополе. Сначала Стефан жил с братом, потом у солдат, теперь, уже полгода, в приюте. Приюты открывает городское самоуправление, руководить ими доверяют кому попало. Правительство то разрешает обучение, то запрещает. Это не интернат, а помойка, куда сбрасываются отходы войны, печальные жертвы дизентерии, сыпного тифа и холеры, унесших родителей (точнее, матерей – отцы сражаются за новый передел мира). Война – не преступление, это триумфальный марш, ликование обезумевших на пьяном сатанинском пиру.

Я спросил, хочет ли Стефан поехать со мной, – и тут же пожалел о сказанном.

– Не сейчас – я приеду за тобой в понедельник. Спроси завтра брата, позволит ли он. Посоветуйся, подумай.

Едем; луна, снег. О чем он думает? Глядит с любопытством: костел, вокзал, вагоны, мост. Бесхитростное лицо. Говорят, трудолюбив; при госпитале есть плотницкая мастерская – отдам его в обучение Дудуку.

Экзаменую: читать не разучился.

Задача по арифметике.

– Сколько тебе сейчас лет?

Вижу, не понимает, что такое «сейчас».

– Сей час? Ну как и раньше – одиннадцать.

Не поправляю.

Получил от брата пятьдесят копеек, купил пирожки с повидлом, конфеты, у нас ел холодный зельц – шедевр Пласки; вечером у него разболелся живот. Боль в области слепой кишки. Это плохо: я хотел, чтобы он ел из солдатского котла, пока не решит, останется он тут или нет. Хотел, чтобы с самого начала у него был четкий распорядок дня.

Валентий вздыхает:

– И надо вам это?

У Стефана врожденное чувство порядка: после занятий он складывает книжки стопкой, ручку кладет рядом с чернильницей. Повесил полотенце, один конец длиннее другого – поправил.

Зачем на пятьдесят копеек накупил сластей?

– А чего я буду деньги жалеть?

Это слова не его, а кого-то для него авторитетного – Назарки или Климовича (Климович красиво рисует).

– Отец вернется, – говорю я.

– Вернется – хорошо, не вернется – тоже хорошо.

Это он тоже где-то слышал. Сколько глупостей я мог бы наговорить по этому поводу: «Фу, как ты можешь… об отце…» – и т. д.

Его сейчас интересует другое:

– А зачем у зеркальца ремешки?

– Этот ремешок – для мыла, этот – для расчески, а тот – для зубной щетки.

– А эта папиросница, когда была новая, тоже с трещинами была?

– Да, это как будто крокодиловая кожа.

Совет педагогам. Когда приезжаешь в детский дом воспитателем, пусть дети смотрят, как ты в своей комнате распаковываешь багаж, пусть помогают развязывать корзины или открывать сундук, вынимать и расставлять мелочи. Завяжется разговор – о часах, о ножике, о несессере. Он поможет быстро и естественно сблизиться с детьми. Так и они сами друг с другом знакомятся. Вспомните, как часто взрослые завязывают знакомства через детей и благодаря беседам о детях – в парке, на даче. Если сказать, что нехорошо все трогать, обо всем выспрашивать, дети будут смущены, раздосадованы. Можно сказать им об этом через месяц, через три, в связи с кем-то другим, посторонним, не тобой. Вы-то уже знакомы, вы-то не посторонние.

– А сколько стоит эта папиросница?

– Рубля два-три, наверно. Не знаю, не помню, она у меня уже давно. Видишь, замок сломан, не закрывается.

– А починить нельзя?

– Можно, наверно, но мне не мешает – папиросы что так, что эдак не выпадут.

Я еще не воспитываю, я только наблюдаю и стараюсь не делать никаких замечаний, чтобы не спугнуть Стефана. И все же за эти четыре дня мне пришлось дважды его вразумить.

Первый раз. Во время урока вошел фельдшер. Я был на дежурстве – привезли больных.

– Весь день к вам лезут, – громко и раздраженно сказал Стефан.

Судя по тону и выражению лица, это явно не его слова. Так, должно быть, говорили в приюте – панна Лоня или кухарка.

– Не надо так говорить, – замечаю я мягко, когда фельдшер уходит.

– Я ведь читаю, а он лезет.

Ему странно, что в госпитале двести семнадцать больных и раненых.

– Так вы, когда дежурите, должны всех осматривать?

– Нет, я осматриваю только новеньких, чтобы какого-нибудь заразного больного не поместили к обычным.

– А правда, что корь – заразная болезнь? Когда я болел корью, так задыхался, что говорить не мог. Батя тогда дал мне выпить керосина, получшело. Он никогда к врачу не ходил, сам все знал, как лечить.

– Твой отец был умный человек, – говорю я.

– Конечно умный, – согласно кивает он.

Меня так и тянет спросить, почему же он сказал, что, если отец не вернется, тоже хорошо. Нет, слишком рано.

Второе замечание.

– Слушай, Стефек, не называй пана Валентия «Валентий», говори – «пан Валентий».

– Я и говорю «пан Валентий».

Приютская привычка выкручиваться.

Я сам виноват; теперь, разговаривая со Стефаном, всегда говорю «пан Валентий». Вопрос существенный, особенно в интернате для сирот. Сторож, судомойка, прачка обижаются, когда дети зовут их по имени. В разговоре с детьми всегда следует говорить «пан Войцех», «панна Рузя», «пани Скорупская».

Подтверждение сказанному об интернате: болезнь сближает домочадцев. Недаром и родители, и дети охотно вспоминают – по крайней мере, хорошо помнят – пережитые болезни. В интернате же болезнь – это ненужные хлопоты, она часто способствует отчуждению.

Сколько я приложил стараний, чтобы он смог писать в постели! Пришлось вытащить все из ящика, поставить чернильницу в консервную банку, которую Валентий приспособил мне под пепельницу. Под ящик с одной стороны я подложил подушку, с другой – книги. Стефан поблагодарил меня улыбкой. Интернат не может позволить себе такую роскошь.

– Удобно тебе?

– Да, – и улыбка.

На этом столе Стефан навел порядок: сбоку – книжки, в щели между досками ящика – карандаш. Тяга к порядку у него врожденная. Ситуация новая, значит не подражает – действует самостоятельно.

Теперь сидит и переписывает из букваря стишок.

– Бе-лу-ю… белую… белую…

И заканчивает – мысль напряженно работает:

– Белую руба… белую ру-ба-шеч… рубашечку.

Вздыхает.

– Белую рубашечку… Дам ей в дорогу белую рубашечку.

И все-таки сделал ошибку – написал «блелую».

– Видишь, у тебя вместо «белую» – «блелую».

Улыбается смущенно:

– Я еще раз перепишу.

– Оставь, лучше после чая перепишешь.

– Нет, сейчас.

Снова тишина, прерываемая лишь его сосредоточенным шепотом. Мрачный – видит, что снова ошибся. В первый раз я, чтобы подбодрить его, сделал вид, что не заметил несколько ошибок, но теперь – нельзя.

Как-то вечером он плохо читал и сам не понимал почему.

– Потому что ты голодный, – сказал я тогда.

Интересно, запомнил ли он.

– Как ты думаешь, почему теперь хуже вышло?

– А ежели раз не выйдет, так потом все хуже и хуже выходит.

И – с отчаянием:

– Я еще раз перепишу.

Даже покраснел, кулаки сжал.

Я поцеловал его в макушку (идиотизм), он чуть отстранился.

– Сиро… сиротинка бедная…

И как раз на самом опасном месте, там, где в прошлый раз он пропустил целую строчку, Валентий приносит чай.

– В до-ро-гу… в дорогу дам ей… дам ей в дорогу…

Валентий кладет в стакан сахар. Стефан бросает взгляд и продолжает писать.

– Ножик нашелся, – говорит Валентий.

Стефан смотрит внимательно: ножик? Какой ножик? Подпер голову руками – того и гляди вырвется вопрос; но нет, преодолел соблазн – опять сосредоточен. Валентий улыбается, я делаю пометки, вкратце записываю интересный момент, Стефан ничего не замечает. И через мгновение, торжествующе, выжидательно:

– Готово, пожалста! – и улыбка.

– Хорошо, только ты проглотил одну букву. Хочешь сам поискать?

Пьет чай, хмурит лоб, ищет пропущенную букву.

Жаль, что я не посмотрел на часы – сколько времени он писал. «Часы, часы!» – сколько раз я себе твердил и всегда забываю.

Две мысли. Первая: я столько времени работал с детьми, но не обращал внимания на улыбки. Это слишком тонкое, незаметное проявление, оно не воспринимается сознанием. Лишь теперь я вижу, что это важно и достойно изучения.

Когда он меня спросил как бы небрежно: «Я смогу поездить на лошади?» – тоже с подкупающей улыбкой, я уклонился от прямого ответа: «Теперь скользко, лошади плохо подкованы – может, летом». Дети должны знать, что их улыбка нас обязывает.

Вторая мысль. Переписывание для детей – не бессмысленное действие, напротив, оно требует больших усилий: не пропустить букву, слово, целую строчку, не написать дважды одно и то же слово, не сделать ошибку, уместить слова в строке без переноса, постараться, чтобы буквы получились одинаковыми по размеру и стояли равномерно. Кто знает, может, именно в процессе переписывания ребенок вполне постигает текст? Понятно, что творческий ум скорее устанет от пассивного переписывания. Стефан, когда переписывал, напоминал художника, копирующего шедевр великого мастера. И как жаль учителя, который этого не видел, не ощутил этих усилий, но вынужден исправлять каракули в сорока тетрадках.

Трудность чтения для ребенка – не только в составлении слов из букв, но и в незнакомых словах и грамматических сюрпризах.

Вот он читает:

– Сол… сол-н… солн… сол-н-це… – Пауза: соображает, что это значит, и быстро, бегло читает: – Сонце.

То же и в стишке:

– Э-тим поль-ским се-ре-на… (с недоверием) се-ре-на-дам… серенадам… (себе под нос, вполголоса) что за серенады… – И вслух заканчивает: – Этим польским серенадам жаворонки нас учили.

Мы, акробаты беглого чтения, умеющие по двум буквам угадать слово, а по двум словам – предложение, уже не отдаем себе отчета, какие трудности преодолевает ребенок и какими способами пытается облегчить себе этот труд.

Как-то Стефан четыре раза прочел в тексте «Франек» вместо «Фелек». Я не стал поправлять. Когда он закончил читать, я спросил:

– Как мальчика звали?

– Франек.

– Ничего подобного.

– Ну Франек же.

– Спорим, что не Франек.

Читает:

– Фра… Фре… Фе… Фелек.

– Видишь, хорошо, что не поспорил.

– Ну ладно.

– Наверное, ты знаешь какого-то Франека?

– Знаю.

– А Фелека?

– Нет.

То же самое – на арифметике. Вместо «огурцы» он дважды прочел «груши».

– Пять груш, – сообщает он мне ответ.

– Вовсе нет.

Умолкает, после минутной паузы – решительно, почти гневно:

– Именно что пять!

– Пять, да не груш.

– А чего?

– Посмотри – узнаешь.

– Гру… огру… огу… огурцов.

– Вот видишь. Слушай, Стефан, может, ты волшебник? Фелеков во Франеков превращаешь, огурцы – в груши…

Его удивление, изумление: что это, как такое вышло? – так умиляет, что я его целую.

(Абсолютно лишнее – когда же наконец я от этого отучусь?)

Непонятные выражения его злят.

Читает:

– У торговки девять яблок. Сколько яблок у нее останется, если четверо мальчиков возьмут по два яблока каждый?

Под нос, вполголоса:

– Что еще за каждый… – И вслух: – Одно яблоко.

– Две монеты… Монеты – это я уже знаю, что такое, позабыл только.

Эта, казалось бы, нелогичная фраза содержит, однако, разумную основу: если он не знает, потому что забыл, то сможет вспомнить.

На двадцатой примерно задаче предлагает:

– Я буду читать про себя и писать вам, сколько выходит в ответе.

– Хорошо, а я буду кивать, если правильно.

Не он первый мне такое предлагает. Не знаю, в том ли дело, что ребенок хочет таким образом разнообразить работу, или есть у этого желания более глубокая подоплека – потребность сосредоточиться в тишине.

Вечер

Прочитал молитву, поцеловал мне руку (эхо родного дома, разоренного войной гнезда – одного из ста, тысячи, многих тысяч).

Пишу. Лежит тихо, глаза открыты.

– Пан доктор, а правда, что если побрить голову, то волосы больше не растут?

Боится обидеть меня, прямо спросив про лысину.

– Неправда, ведь бороду бреют, а она растет.

– У некоторых солдат бороды вот такие, до пояса, как у евреев. Почему?

– Обычай такой. А англичане даже усы бреют.

– А правда, что у немцев много евреев?

– И у немцев есть, и русские евреи есть, и евреи-поляки.

– Как это – евреи-поляки? Это что же, поляки, значит, евреи?

– Нет, поляки – католики. Но если кто говорит по-польски, хочет, чтобы полякам было хорошо, желает им добра – тот тоже поляк.

– Моя мама была русинка, а папа – поляк. А мальчики по отцу считаются… А вы знаете, где Подгайцы? Мой отец оттуда.

– Сколько лет твоему отцу?

– Сорок два было, а теперь сорок пять.

– Тогда тебя отец может и не узнать – ты сильно вырос.

– Я сам-то его узнал бы.

– А фотографии у тебя нет?

– Откуда! Но есть солдаты, на него похожие.

Тихо. Вечер – время необычайной важности для ребенка. Чаще всего – воспоминания, часто тихие раздумья и спокойные беседы шепотом. То же – в Доме сирот, то же – в летнем лагере.

– Вы пишете книгу?

– Да.

– Это вы сами написали мой букварь?

– Нет.

– Так вы его купили?

– Да.

– Наверное, полтину отдали.

– Нет, всего двадцать пять копеек.

Опять тишина. Закуриваю.

– А правда, что серой можно отравиться?

– Можно. А что?

Не понимаю, куда он клонит.

– Потому что были спички, и когда солдаты шли на маневры…

Это отголосок услышанного много лет назад, почти изгладившегося из памяти рассказа отца о разновидностях спичек… Когда отец был еще холост и служил в армии, в суп попала сера – солдаты отравились.

Дальше непонятно: Стефан говорит сонным голосом, все менее разборчиво, и засыпает.

Как горячо я желал в детстве увидеть своего ангела-хранителя! Делал вид, что сплю, а потом внезапно открывал глаза. Неудивительно, что он прятался. Совсем как в Саксонском саду[6]: вроде никто не охраняет, а выбежишь за мячом на газон – тут же появляется сторож, пальцем грозит. Мне было неприятно это созвучие: «ангел-хранитель» и «охрана».

Пятый день

Дудук хвалит Стефана: трудолюбив. Я зашел в мастерскую – пилит. Сил моих нет на это смотреть: доска ездит туда-сюда, пила тупая, прыгает, того и гляди руку поранит. Но я молчу. Какой смысл советовать быть поосторожнее? И так ведь непрестанно: «Не выходи босиком во двор», «Не пей сырой воды», «Тебе не холодно?», «Живот не болит?». Вот это-то и делает наших детей эгоистами, развращает их и оглупляет.

Из мастерской Стефан вернулся в шесть.

Не хочет ехать в воскресенье в Тернополь.

– Зачем? Неделя прошла – и снова ехать? А пан Валентий тоже с нами поедет? Мы там долго будем?

Не хочет писать брату письмо.

– Я же его увижу.

– А вдруг дома не застанешь?

– Ну ладно, давайте.

– С чего начнешь письмо?

– Слава Иисусу.

– А дальше?

– Почем я знаю?

– Напишешь, что хворал?

– Нет!

Я еле удержался от ехидного вопроса: «Ну а про пирожки с повидлом и зельц?»

Письмо короткое: я работаю в столярной мастерской, работа мне нравится, пан доктор учит меня читать и считать, можешь за меня не беспокоиться.

– Как подпишешь?

– Стефан Загродник.

– А может, напишешь: «Обнимаю тебя»?

– Не-е, не надо.

– Почему?

Шепотом:

– Я стесняюсь.

Предлагаю ему:

– Сам перепишешь начисто или сначала я, а потом уже ты – с моего листка?

Даю бумагу и конверт. Два раза начинал – не вышло. Столько бумаги перепортил. Ладно, завтра перепишет с моего листка.

Полтора часа без перерыва решали задачки по арифметике.

– Хватит, может?

– Нет, до конца страницы.

Кто знает, не является ли задачник лучшим пособием для упражнений в чтении? Задачки, загадки, шарады, шуточные вопросы: ребенок не только должен – он хочет понять. А впрочем, не знаю, – может, и нежелательно такое раздвоение внимания. Во всяком случае, на сегодняшнем уроке задачки вытеснили и заменили чтение.

– Вы сколько папирос курите – небось штук пятьдесят?

– Нет, двадцать.

– Курить вредно; один мальчик подул на бумагу, и бумага стала вся желтая. Когда в папиросе вата, она дым задерживает.

– А ты уже когда-нибудь курил?

– Почему бы и нет?

– В приюте?

– Нет, когда с братом жил.

– А где брал?

– Ну если на столе лежали или на шкафу… А у вас голова кружится?

– Пожалуй, немного кружится.

– И у меня кружилась… Я не хочу привыкать курить.

Пауза.

– Правда, что, когда будет тепло, поедем на лошадях?

Для него это важно – он помнит обещание.

– Лучше, чтобы нам не пришлось ехать, лучше остаться на месте.

– Нет, я думал – в Тернополь.

– Лошади боятся автомобилей.

– Ну и что, коли понесет немного…

– А если на дыбы встанет?

Я рассказываю, как под Ломжей лошадь едва не свалилась в глубокий овраг.

Стефан ложится спать. Я завожу часы.

– А правда, что есть часы, которые заводятся туда-сюда?

Показываю, что мои часы тоже заводятся «туда-сюда».

Принимаюсь писать – надо привести в порядок свои заметки.

– Пан доктор, я взял новое перо – то бумагу царапало.

– Быстро испортилось, потому что ты чиркал им по столу, кончик затупился о дерево.

Только сейчас, мимоходом, я указал ему на оплошность. Не раз убеждался, что такие замечания куда эффективнее.

Тишина…

– А почему вы столько листков порвали?

Объясняю, что такое записи на скорую руку, как их потом обрабатываю.

– Например, я записал о больном: кашель, температура. А потом, когда появится время, опишу все подробно.

– Моя мама кашляла, плевала кровью; был цирюльник, сказал – ничего не поделаешь. А потом мама ходила в больницу, пока не умерла.

(Вздох, потом зевок. Вздох – это подражание: принято вздыхать, вспоминая об умерших.)

Шестой день

Наскоро выпив чаю, он побежал в мастерскую. В обед мелькнул на мгновение – вернулся в шесть.

Я начал очень интересный эксперимент: смотрю по часам, сколько секунд он читает рассказ, отмечаю, сколько сделал ошибок; исправляю не во время чтения, а после. Стефан читает дважды: первый раз – четыре минуты тридцать пять секунд и восемь ошибок, второй раз – три минуты пятьдесят секунд и всего шесть ошибок.

Ссора из-за лошади. Мы играем в шашки. В приюте были мальчики, которые хорошо играли, но с ним не хотели: «Кто ж со мной будет, коли я не умею?» Однако Стефан набрался от них манер завзятого игрока: перед тем как сделать ход, перебирает в воздухе пальцами, потом, словно ястреб, кидается на шашку противника, причмокивает, небрежно толкает ее ногтем, пренебрежительно выпячивает губы, корчит презрительные мины. Такие ужимки и у хорошего игрока неприятны, что уж говорить о плохом (иной раз, чтобы подбодрить Стефана, я сам предлагаю ничью).

Играем. И вдруг:

– Пожалуйста, поезжайте завтра поездом, а мы с Валентием – верхом.

– Глупенький, ты что же думаешь, лошади у нас для того, чтобы кататься? А впрочем, можешь попросить полковника.

– А он даст?

– Фигу даст.

– Ладно, ходите.

Говорит раздраженно. Начинает жульничать, решив любой ценой выиграть – отомстить.

– Э-э, куда вы пошли… Ну давайте же скорее… Ишь какой вы умный…

Я делаю вид, что не обращаю внимания, но играю сосредоточенно, чтобы, несмотря на его жульничество, выиграть и наказать его.

– Вот увидите – проиграете.

– Это ты проиграешь, потому что играешь нечестно, – говорю я спокойно, но твердо.

Если подчиниться воле ребенка, само собой возникнет неуважение. Надо отстаивать свой авторитет поступками, без нравоучений.

Доска почти пустая. Я наношу Стефану чувствительный удар: он теряет дамку.

– Не умею я дамками играть, – говорит он, смирившись.

– Ты и недамками пока не умеешь, но обязательно научишься.

Когда я мыл руки, он поливал мне из кружки, подал полотенце, сказал, чтобы я пил чай, а то остынет. Не произнеся ни слова, я продемонстрировал свою обиду, а он очень деликатно извинился за недобрые чувства в мой адрес.

В этом конфликте из-за лошади, кроме гнева, ощущалось еще и неуважение. Откуда оно взялось, где его источник? Быть может, в моем: что ты хочешь – считать? читать? писать? Может, это его раздражает. Дети любят, когда их слегка принуждают: легче бороться с внутренним сопротивлением, экономятся усилия – не нужно выбирать.

Принятие решения – изнурительный труд, добровольный отказ при повышенной ответственности за результат. Требование обязывает только внешне, свободный выбор – внутренне. Тот, кто предоставляет ребенку право решать, или глуп и не разбирается, или ленив и не хочет.

Откуда это – еще совсем легкое – облачко пренебрежения? Я даю ему баранки, сам ем черный хлеб. Уже дважды он уговаривал меня взять баранок, но себе выбрал те, что получше, румяные: никто его не учил лицемерию этих крошечных светских жертв, которые призваны продемонстрировать готовность к настоящим, большим жертвам.

Эта мелочь, пустяк, который я назвал ссорой из-за лошади, – свидетельство того, что я добился своей цели: мальчик осмелел, теперь я могу исподволь начать его воспитывать. Собираю материал для такого разговора…

Вечером я осматриваю его грязную рубашку: разумеется, вошь.

– Что там? (В голосе беспокойство.)

– Вошь.

– Это потому, что в приюте простыни не меняли. Одеяла такие грязные!

– Ничего страшного, больше вроде нет. А почему не меняли простыни?

– Не знаю, наверно, им стирать не хотелось.

Первый разговор о приюте.

– Санитаров ребята не боятся, а солдата боятся… Нет, солдат тоже не бьет, потому что бить нельзя – воспитательница бы заругалась. Иногда только раскричится и ремнем хлестнет, но бить не бьет.

– А тебе доставалось?

– Ну понятное дело.

Вот так вот: не бьют, но бьют. И все же Стефан прав: не бьют – не полагается бить; солдат кричит, грозится, наверное, – и редко, в исключительных случаях, втихаря, стеганет ремнем.

Раньше я посмеивался над этим мнимым отсутствием логики. Перестал посмеиваться года три назад, когда Лейбусь сказал:

– Я очень люблю кататься на лодке.

– А ты когда-нибудь катался?

– Нет, никогда в жизни.

Это разве что неточно выраженная мысль, но не отсутствие логики: он уверен, что кататься на лодке приятно.

Седьмой день

У Чекова были гости; карты. Поздний ужин. Валентий дежурил по столовой. Злой, выхожу около полуночи. Возвращаюсь в избу, зажигаю лампу. Стефана нет. Что за черт! Выхожу, в дверях сталкиваюсь со Стефаном.

– Где ты был?

– На кухне. Я несколько раз выходил, смотрел в окно – вы сидите. Наконец гляжу – нету. Я так бежал, хотел вас догнать.

– Боялся?

– Да чего бояться-то?

Нет, не боялся. Ждал, высматривал, бежал, чтобы вместе.

Два года я не видел никого из своих, полгода назад – письмо, короткое, измятое, случайно прорвавшееся сквозь кордон штыков, цензуры и шпионов. И вот я опять не один.

Я испытал чувство безграничной благодарности к этому ребенку. Ничего в нем нет особенного, притягательного, ничто не привлекает внимание. Простое лицо, нескладная фигура, посредственный ум, неразвитое воображение, никакой душевной тонкости – ничего такого, что составляет детское обаяние. Но этот незаметный ребенок, словно неприглядный кустик, – голос природы, ее извечных законов, Бога. Спасибо тебе, вот именно такому…

«Сынок», – думаю я с нежностью.

Как поблагодарить его?

– Послушай, Стефек, если у тебя есть вопросы, или что-то докучает, или хочется чего-нибудь – скажи мне.

– Не люблю я надоедать.

Объясняю, что это не так.

– Если нельзя, я так и скажу, объясню. Вот как с лошадью – на лошадях возят дрова, хлеб, больных…

– Я хочу, чтобы вы мне баранок принесли.

– Ладно, будут тебе баранки.

Как раз сегодня кончился запас, который я хранил на случай диеты.

Мы поехали в Тернополь на санях. Стефан какой-то грустный. Ни одного детского возгласа – из тех, что побуждают нас разглядеть то, что мы перестали замечать, и вспомнить то, что когда-то видели так явственно.

Стефан собирался с Валентием в костел, потом он должен был идти к брату, а Валентий – за покупками. Я хотел поискать окулиста – вроде бы он есть в одном из военных госпиталей. Встретиться договорились в приюте.

По дороге Стефан несколько раз менял решение: сначала в приют; нет, сначала к брату; нет, лучше он с Валентием пойдет.

В приюте его подозвала воспитательница: он как-то странно оцепенел, на вопросы отвечал с тупым видом, тихим, равнодушным голосом.

Только когда мы вышли, я понял, почему он не хотел ехать в Тернополь, почему в пути был невесел, почему, как только я вышел из кабинета воспитательницы, поторопил меня: «Ну идемте уже!»

Стефан боялся, что я его там оставлю.

Нужно купить чайник.

– Я пойду с паном Валентием: я знаю, где продается.

Вынимаю кошелек.

– О, Валек (не пан Валентий) получит десять рублей, и мы пирожных купим…

Этот его задорный тон должен означать: «Вовсе я не боялся, я знал, что вы меня там не бросите…»

Удивляет, как неохотно он говорит о брате. Не понимаю почему. Не хочет, чтобы я встретился с братом, – но в чем тут дело?

Читает – закончил.

– Сколько я сделал ошибок?

– Угадай.

– Пять?

– Нет, всего четыре.

– Это на две меньше, чем в первый раз.

Прочел неверно и сразу поправился, сам.

– Это вы тоже посчитаете?

Один и тот же стишок в первый раз читал двадцать секунд, во второй – пятнадцать, в третий – тоже пятнадцать.

– А еще быстрее нельзя?

Старается читать быстро:

– Страх… стра… ста… старушка…

И поскорее переворачивает страницу, чтобы не терять время.

Стихотворение «Висла» вчера читал три раза, сегодня – четыре; результат чрезвычайно любопытен.

Вчера: 20 секунд, 15 секунд, 11 секунд.

Сегодня: 11 секунд, 10 секунд, 7 секунд, 6 секунд.

Стихотворение «Сиротка» – то же самое.

Вчера: 20 секунд, 15 секунд, 15 секунд.

Сегодня: 15 секунд, 12 секунд, 10 секунд.

Достигнутый во вчерашнем третьем чтении результат полностью сохранился.

Записываю в виде дроби: числитель – число секунд, знаменатель – число ошибок. Итак, 24/3 – двадцать четыре секунды, три ошибки. Так я оцениваю время работы и ее качество: отметки по чтению теперь не нужны.

Читая, Стефан споткнулся на слове «лестница» – потерял много времени и остановился.

– А-а, все равно долго получится.

Валентий заметил:

– Это как с лошадью: зацепится за что-то – и ни с места.

Я позволил Стефану начать заново.

Восьмой день

Вчера я писал о детских возгласах, которые побуждают нас вновь увидеть то, что мы перестали замечать. Вот несколько примеров.

– У-у, гляньте, какая печать на чае!

(Когда он положил сахар, на поверхность всплыли пузырьки воздуха.)

– Вы сколько кусочков сахара положили?

– Один.

– А вон, смотрите – два!

(Стакан граненый.)

Ест баранку.

– Из чего мак делают?

Я:

– Мак растет.

– А почему он черный?

– Потому что созрел.

– Правда внутри у него стенки и в каждой такой стенке понемножку?

– Гмм.

– А со всего сада наберется целая тарелка мака?

Его представление о саде складывается из четырех-пяти образов, мое – из сотни, тысячи. Это очевидно, но лишь заданный Стефаном вопрос заставил меня задуматься. Здесь кроется источник многих, на первый взгляд нелогичных, детских вопросов. Поэтому нам так трудно столковаться с детьми – они, употребляя те же слова, что и мы, вкладывают в них совсем иное содержание. Мои «огород», «отец», «смерть» – не его «огород», «отец», «смерть».

Отец-врач показывает пулю, извлеченную из раны во время операции.

– Тебя, папочка, такой же пулей убьют? – спрашивает восьмилетняя дочурка.

Деревня и город тоже не могут понять друг друга – как хозяин и раб, сытый и голодный, молодой и старый и, наверно, мужчина и женщина. Мы только делаем вид, что понимаем друг друга.

Стефан всю неделю равнодушно смотрел, как его ровесники катаются на санках со всевозможных горок и пригорков. Такой соблазн, а он работает с плотниками. До обеда делал с Дудуком кровати для больных, а вечером явился с санками.

– Я только два раза.

– Именно два? Не три? – спрашиваю недоверчиво.

Улыбнулся, умчался. Долго его не было. В избе пусто и тихо; для меня загадка, отчего Валентий, который по-прежнему ворчит из-за лишних хлопот, дважды принимался звать его домой. Может, тоже привык к нашим вечерним занятиям.

Вернулся, сел – ждет.

– Санки хорошие?

– Не обкатались еще.

Я задал нейтральный вопрос, ничем не показав, что всей душой на его стороне, что полностью прощаю ему опоздание – не ему, а этому румянцу и здоровому жизнерадостному воодушевлению. Он понял и решил воспользоваться ситуацией: вопросительно глядя на меня, протянул руку к шашкам.

– Нет, сынок.

Без тени протеста – наоборот, с удовольствием – взялся за книжку. Мне показалось, что уступи я – он был бы разочарован.

– Только без часов, – говорит он быстро.

– Почему?

– Когда часы, кажется, будто кто-то над тобой стоит да погоняет.

Читает. Так он еще не читал. Это вдохновение. Я удивлен – ушам своим не верю. Не читает, а скользит по книге, как на санках, удесятеренным усилием воли преодолевая препятствия. Весь неизрасходованный спортивный азарт перенес на учебу. Теперь я уверен, что поправлять ошибки при чтении бессмысленно: он меня не замечает и не должен замечать – он один на один со своей неукротимой волей.

1 Защитным я называю движение, когда ребенок, не желая отдавать какой-то предмет, поднимает руку, в которой его держит, прячет за голову, отводит руку в сторону. – Примеч. авт.
2 По местам! (фр.)
3 Круг в системе Монтессори – занятие с группой, когда дети под музыку ходят по линии и повторяют движения за ведущим. – Здесь и далее, кроме отмеченных особо, примеч. перев.
4 В сыром виде (лат.), то есть в первоначальной форме.
5 Иоганн Генрих Песталоцци (1746–1827) – швейцарский педагог.
6 Саксонский сад – один из старейших парков в центре Варшавы.
Продолжить чтение